— Не обращай на нее внимания, — говорит Марта, — Она пьет аж с обеда. Что у тебя с рукой?

— Ничего. Меня укусил твой сторожевой венок.

— Плохой венок. Покажи-ка. Ничего, выживешь. Ты еще готовишь? Я тебя одолжу. Мать пока нальет тебе выпить, нальешь, правда, мама? Что ты будешь?

— То же, что вы, — говорит Анна, и в сравнении с голосами сестры и матери ее собственный голос тихий, далекий. Обе разодеты в пух и прах, все смеются, отражая друг друга и Анну, и в их глазах она видит собственное отражение. Не себя — не такой, какой представляет себя, по крайней мере, но такой, какой они ее знают. Сестра и дочь. Словно три человека в одном, успевает подумать она, а потом Ева уходит в дом, а Марта берет Анну за руку и ведет внутрь.

В столовой музыка, мужской смех. В кухне — настоящая парилка. Щеки Анны еще горят морозом улицы. Воздух приобрел такой аромат, будто рассыпался на мельчайшие молекулы, и они пахнут белым вином, белой рыбой, сладкими пряностями. Сестра идет к столу разбирать кучу овощей. На плите стоит ромбовидная латунная сковородка, широкая, как мусорный ящик. Крышка подрагивает.

— Это палтус, — говорит Марта, — целиком. Я подумала — к черту все, нам нужно что-нибудь особенное. Надеюсь, ты голодная.

— Можно посмотреть? — И она уже тянется к крышке.

— Пока нет, не трогай! Он должен дойти. Просто монстр. Здоровенный, плоский и уродливый. Рыба-тряпка.

— Лохнесская жертва аварии?

— Точно. Я с ним целый день провозилась. Ты хорошеешь. Вот, сделай что-нибудь с салатом. Убери его от меня подальше. Ты всегда лучше готовила.

— Ты явно преувеличиваешь. — Анна берет у Марты нож, режет салат. Водяной пар висит над столом, запахи тут сильнее. Она закрывает глаза на секунду, приподняв нож, приятно ошеломленная жарой и ароматами. Позади нее у плиты сестра говорит, говорит, как всегда, говорит все и ничего.

— Я нашла рецепт у Джорджа Салы [7] , ему сто двадцать четыре года, правда, восхитительно? Он готовил рыбу в каперсах. Их теперь запретили есть. Говорят, бедные каперсы в естественных условиях вымирают. Судя по всему, их будут клонировать, как слонов и политиков. Мама их привезла. Не слонов. Спрятала их в косметичке. Теперь жалуется, что у нее весь парфюм пропах уксусом. А ты как? Я пропустила нашу пятницу. Давно мы не встречались, правда? Почему так?

— Я не помню, — говорит она, и в этот момент — позади Джон Лоу, впереди ужин, — правда не помнит, или ей все равно. Она крошит лимонную цедру, давит сок в пиалу с маслом, снимает шелуху с чеснока. — Прости.

— Я тебя не виню. — Марта двумя руками поднимает крышку. Опасливо заглядывает внутрь. — Мама сказала, ты была занята.

— Она имела в виду, что я ее игнорирую.

— Знаю, — говорит Марта, и добавляет: — А что с Джоном Лоу, кстати?

— Я с ним закончила.

— Уже?

— Думаю, да.

— Ты быстро работаешь. Как стыдно, а я думала, ты его станешь месяцами безжалостно поджаривать. Отбивной Криптограф, слабо прожаренный, на углях, а-ля Налоговая.

— Я такими вещами не занимаюсь, — говорит она. — Это не моя работа. — Ей странно слышать злость в голосе Марты. Она не злая женщина, хотя временами удивляет.

Анна режет белые дольки чеснока, разминает ладонью в кашицу, едкая влага оседает на коже.

Берет нож.

— И миллиардеров я на завтрак не ем.

— Не знаю, может, и стоило бы, — говорит Марта, небрежно отворачиваясь от плиты, вытирая руки полотенцем. — Знаешь, со мной работают типы вроде него. Мистер и миссис Судьи. Из тех людей, которые думают, что «Фортнум и Мэйсон» — это круглосуточный магазин. Порой я думаю, что хотела бы так жить.

— Почему?

— А почему нет? Ты бы не хотела?

— Вообще-то нет.

— Значит, мы разные. Я не жадная, я просто думаю — фантазирую — насколько легче можно жить. Никогда не думать о деньгах. Разве не прекрасно?

— Вовсе нет, — говорит Анна. — Он совсем не такой. — Если бы она слышала себя, заметила бы, что говорит слишком пылко, и Марта вдруг порывисто наклоняется к сестре, касается ее лица, мрачновато улыбается и заправляет тяжелый локон Анне за ухо.

Из столовой снова слышен мужской голос, чего-то требует. Незнакомый акцент, рассеянно отмечает Анна; американец с западного побережья, не похоже на флегматичную манеру штата Мэн, как у мужа Марты Г Эндрю, и не успевает Марта опустить руку, как Анна понимает: что-то не так. Кого-то не хватает, зияющая пустота, надо было заметить раньше. Как дыра, что будет отбрасывать тень в тумане.

— Кто там?

— А это — последнее мамино приобретение. Ей до смерти хотелось, чтобы ты его увидела. Его зовут Макс, он грузчик. Рассказывает такие вещи о чемоданах, ты ни за что не поверишь. Наверное, тебе придется с ним разговаривать. Прости. — Она стоит у плиты, руки все движутся, движутся. — Маловато места для социальных маневров, нас всего четверо.

— Четверо?

— Я так и знала, — говорит Ева из дверей. Интересно, сколько она уже там стоит, не совсем еще расплескав «Морской Бриз», глядя на дочерей сухо и критично. — Правда, я надеялась, что ты догадаешься. Целыми днями изучаешь посторонних, я думала, ты понимаешь свою сестру. Но, как видно, нет. И я ведь пыталась, предупреждала, но до тебя было не добраться. Глупая девчонка.