И все же иногда она замолкает на полуслове, потому что к ней приходят воспоминания о семье Лоу: желанные, болезненно ясные. Когда это случается, ее поражает их изящество. Их беспокойная красота. Временами ей снится, что она опять с ними, но всегда ничего не понимает, или недостаточно, всегда на фразу отстает. В такие моменты ей хочется лишь одного: понять их разговоры и молчание. Это простое желание, ничего общего с любовью, ничего серьезного. Или, может, это как первая любовь. Как наваждение.

Ночи тревожны, дни утомительны. Она работает допоздна, но толку мало, лицо землистое в слабом свечении монитора. Никто ничего не говорит, хотя в Налоговой знают: она знает, что они знают. Она отстает по срокам, дремлет над жизнями фрилансеров и промышленников.

Жизнь силой тяжести давит ей на плечи. Наполняет ее смутной тревогой, будто Анна бредет сквозь рутину дней навстречу непредвиденному и ужасному. Она мечтает уйти, сбежать из своей жизни в другую, в жизнь Джона или матери. Туда, где мед слаще. Однажды ночью, читая отцовские книги, она переворачивает страницу и не видит букв, одна пустота, чистый лист, ошибка печати, и радуется такому концу, самому открытому из открытых концов.

Она отменяет ежемесячную встречу с Мартой, ссылаясь на работу, как обе станут делать довольно часто. Ее компьютер пестрит бледными ярлыками непрочитанных писем. Ей приходят чудовищные горы спама, они обрушились на нее после блужданий в сети, даже с тех сайтов, которые она никогда не посещала — Сообщение от Профессионалов Обратного Программирования — и она раздраженно их удаляет. Ева присылает сообщения, Анна не отвечает, и компьютер полнится красными флажками «срочно». Лоренс присылает цветы и приглашение на ужин — маленькую белую карточку.

Она больше не помнит сны. Инспекторы уходят с работы в шесть тридцать, приходят уборщики, город сгущается вокруг них. Где-то играет радио. Музыка сочится в окна. Вой сирен, рваный, далекий, прилетает в кабинет.

— Зачем?

— Не знаю.

— Да ладно.

— Не знаю.

— Сначала ты вытряхиваешь из него семизначную цифру. Потом не хочешь оставить его в покое, даже после того, как он заплатил. А теперь говоришь, что он хочет встретиться с тобой еще раз?

— Это не важно.

— Столько денег, и ты говоришь, что он хочет с тобой встретиться? Зачем? Да он должен в кошмарах тебя видеть. Если тут нет еще кое-чего.

— Карл…

— А может, ему это нравится. Может, он любит преступления. Что ты с ним сделаешь? Свяжешь узами бюрократии? Будешь хлестать его личным делом?

— Оставь ее в покое, Карл. Она просит совета.

— Я и даю ей совет. Я говорю ей, что это чистый фрейдизм. На самом деле он хочет трахнуть Налоговую. Он же хочет тебя трахнуть, разве нет?

— Карл. — Салливан угрожающе поднимает голову, руки тисками смыкаются вокруг чашки.

— Ладно. Я просто удивляюсь.

— Удивляешься? Ревнуешь, скорее.

— Удивляюсь. И мне это подозрительно. Прошу прощения, если я груб, как дуб.

— Герр Каунт, я пытаюсь доесть свой завтрак.

— Нет, мистер Германубис, вы пытаетесь съесть мой завтрак, как обычно. Так он хочет? Анна.

— Нет.

— Хочет?

— Я не знаю.

— Да точно, не сомневайся.

— Вряд ли он хочет видеть меня ради этого.

— Тогда почему? — заинтересованно спрашивает Салливан, голос невесомый, как крупинки снега, что падает вокруг них.

— Я думаю, — наконец говорит Анна, — ему нужен свидетель.

Она идет с подарками. Белое Рождество, впервые за несколько десятилетий, небесная высь исчеркана снежинками. Лондон полон зевак и рассеянных водителей, задравших головы вверх.

Она паркуется на улочке возле Белгрэйв-сквер и сидит в машине, пока не затихает гудение мотора. Все утро она вспоминает первые дни зимы, самое начало, перед встречей с Джоном Лоу. Воспоминания терзают ее. Заиндевелая машина. Поезд между станциями. Будто она может вспомнить все, что видела, что говорила и думала, но не то, что знала. Она еще не там. Она еще не знает, что знает.

Мартин дом ничуть не изменился. Дом старый. Каменный фасад цвета древнего ископаемого. Венок на двери, о каком Марта мечтала ребенком и смогла купить теперь, когда выросла: великолепный спасательный круг из остролиста с экстравагантными шишками и необычными пучками бутонов, острых, благоухающих цветков. Колючие лепестки оставляют бисерины крови на руке Анны, когда она тянется к звонку. Она еще сосет палец, когда дверь открывается.

— Вот она! — говорит Ева, с упреком, торжествующе, будто Анна — автобус, которого долго не было, а потом приехали сразу два. — Самый красивый налоговый инспектор в мире. И светски опоздавший, как всегда.