— Пусть мёртвые заботятся о своих мертвецах, — произнёс Тайлер известную среди разбойников поговорку. Взглянув на него, я увидел, как он жадно смотрит на пленников в загоне. Их там было пара десятков, и без оружия и доспехов они казались маленькими, дёргаясь под сердитыми взглядами стражников.

— Милорд, вы мне обещали, — сказал Тайлер таким тоном, который напомнил, отчего он мне так не нравится.

— Я обещал тебе Даника Тессила, — ответил я. — Поэтому тебе придётся подождать, по крайней мере до Атильтора. — Я повернулся к Эйн и посмотрел, как она завязывает узелок на аккуратной строчке стежков. — Когда закончите, вы двое обыщите это место на предмет документов. И трупы тоже. Мне нужен каждый клочок бумаги, как исписанный, так и нет.

Лилат я нашёл сидящей на разрушенной колонне, которая была частью меньших ворот крепости, выходящих на запад. Охотница, озадаченно нахмурив лоб, наблюдала за отрядом солдат Ковенанта, рывшим неподалёку могильную яму.

— Вы кладёте их в землю, — сказала она на каэритском, как обычно, когда мы были наедине. — Это чтобы удобрить почву?

— Это… — начал я и умолк, поскольку причина, по которой мы традиционно закапывали наших мертвецов, никогда не приходила мне в голову. Я знал, что каэриты просто относили в лес своих почивших любимых и оставляли там гнить. «Кроме немногих избранных, кого они кладут под гору», напомнил я себе, и от воспоминания обо всех тех сложенных костях меня неприятно передёрнуло. — Просто так здесь принято, — продолжил я, потом поискал нужное слово и добавил: — Джурим. — Оно означало одновременно привычку и традицию, в зависимости от интонации.

— Джурим, — повторила она, невнятно кивнув. Охотница немного напряглась, посмотрев на Эвадину, которая стояла там, где раньше находился центральный двор этой крепости. Перед ней на коленях, низко склонив голову, стоял один пленник со связанными за спиной руками и дрожал под взглядом Помазанной Леди. Она задавала ему вопросы, которых я не слышал, хотя на её лице не было и тени спокойной настойчивости, которую я помнил по её предыдущим встречам с пленниками. Я знал, что её отношение к нашим врагам сильно изменилось за то время, когда мы были разлучены, за те месяцы, пока она считала меня мёртвым, а Алундийское восстание ещё бушевало. В роте Ковенанта вполголоса рассказывали немало историй о том, как она гневно осуждала захваченных в плен алундийских бунтовщиков, многие из которых сплясали на конце петли, отказавшись отречься от своей ереси.

— Ты возлежал с ней, — сказала Лилат. Просто, без эмоций констатировала факт на языке, который никто в пределах слышимости не мог понять. И всё же я невольно вздрогнул от её откровенной честности. — Я чувствую на тебе её запах, — объяснила она, продолжая рассматривать меня безо всякого выражения, помимо приподнятой брови.

Глядя в её спокойные глаза, я не мог различить каких-либо эмоций в этом утверждении. Подумал было, что она, может, ревнует, но решил, что это маловероятно. Возможно, её рассердила моя неосторожность, поскольку даже она понимала, какую опасность таит в себе то, что произошло в лесу. Однако мой дар понимать чувства людей по лицу и позе никуда не делся. Ещё немного посмотрев на неё, я заметил, как постепенно сдвигаются её брови, и это говорило о том, что меня беспокоило больше, чем ревность или гнев: о разочаровании.

Меня охватило редчайшее ощущение, а именно: я обнаружил, что мне нечего сказать, и оставалось только смотреть на неё в ответ, пока она не соизволила снова перевести взгляд на Эвадину.

— Морклет, — сказала Лилат. — Помнишь это слово?

Я помнил, но возмутился таким смыслом.

— Она не проклята, — сказал я.

— Есть и другое значение. Человек, которого ты называл Цепарем, он был морклет. Не только проклятый, но и изгой. Он не совершил ничего, что твой народ назвал бы преступлением, но всё равно, Эйтлишь постановил, что его следует избегать и прогнать прочь. Такова роль Эйтлиша — искать тех, кто однажды принесёт каэритам опасность. — Она кивнула на Эвадину, которая подошла ближе к перепуганному пленнику, сурово и требовательно засыпая его вопросами. — Он не позволил бы ей жить среди нас. Удивительно, что твой народ позволяет.

«Эвадина служит Малицитам…». Я натянул на плечи присвоенный плащ, чтобы скрыть дрожь, и пошёл прочь, пробормотав на прощание:

— Ты не понимаешь ни её, ни нас. Это не твоя земля.

— У всех морклет такой же запах, — тихим голосом ответила она, когда я уходил, но всё же расслышал. — Где бы то ни было.

Когда я добрался до двора, пленник уже стоял на четвереньках, прижав лицо к древним потрескавшимся булыжникам мостовой и всхлипывал под тяжестью допроса Эвадины.

— Сколько их в Атильторе? — проскрежетала она, наклонившись, чтобы прокричать вопрос ему в ухо. — Сколько, щенок неверующий?

— П-просто… — хныкал парень сквозь слёзы и сопли. — Просто… обычный солдат, м-миледи. И вступил-то потому, что они заплатили целую серебряную монету за первую неделю… — Я не видел на нём никаких следов пыток, а значит, такое состояние подчинения было достигнуто только с помощью ужаса.

— Серебро? — Эвадина хмурилась всё более сердито. — Ты продал саму свою душу за кружок металла?

— У м-меня… детки, миледи, — захныкал он. — Ихняя мамка померла прошлой зимой, пришлось с бабкой оставить. Кормить их нать…

Эта отсылка к детям, которые скоро станут сиротами — настоящим или воображаемым плодам смертельного страха — слабо повлияла на решительность Эвадины.

— Отец должен быть примером своим детям, — заявила она, потянувшись рукой к кинжалу. — Даже если это стоит ему жизни.

— Миледи, могу я улучить минутку с этим человеком? — спросил я, подходя ближе. Моё вмешательство вызвало краткий гневный взгляд, а потом она взяла себя в руки и убрала ладонь с рукояти кинжала. Я улыбнулся и многозначительно наклонил голову в сторону хнычущего на земле человека. Кивнув, она отступила назад, позволяя мне присесть рядом с пленником.