Если ты есть то, а то — это я, значит не только «то» (то есть все или мир) — это я, но и я — это мир, то есть я — то, я — оно, и оно — я. Тогда в пантеистической формуле начинает преобладать третье лицо (оно), и если первое прочтение пантеистической формулы можно назвать пантеизмом первого лица, то наряду с ним различается пантеизм третьего лица: весь мир (и я в том числе) оно, Ding an sich, как сказал Кант, вещь как таковая, вещь, о которой ничего не известно, кроме того, что она есть. Это основополагающий миф западной культуры; он распознается уже в древнегерманской мифологии, например, в золоте Рейна, которому Рихард Вагнер посвятил свою знаменитую тетралогию «Гибель богов». Название это характерно. В основе великих пессимистических теорий лежит, как правило, именно пантеизм третьего лица, опровергающий личность безликим, неопределенным «оно», подобным слепой злой воле в философии Шопенгауэра.

Вероятно, уже во втором тысячелетии до Рождества Христова произошел великий религиозный раскол между двумя ветвями арийского племени, индийской и иранской. Благие божества древних индийцев, именуемые «дэва», оказались для иранцев грозными зловещими дэвами, а злые демоны индийцев асуры стали почитаться иранцами как благие существа. Их возглавляет Ахура-Мазда, в западноевропейской транскрипции Ормузд, которому вечно противостоит злобный Ангро-Манью или Ариман. Последствия этого великого раскола до сих пор сказываются в духовной жизни человечества. Именно иранской традицией мир стал пониматься как вечное противостояние света и тьмы, Ормузда и Аримана, из которых ни один не может окончательно взять верх над Другим.

От своих предков или сородичей-скифов славяне унаследовали именно иранскую мифологическую традицию, нашедшую свое выражение в славянском мифе об извечной борьбе Белобога с Чернобогом, однако славянский гений не удовольствовался иранским дуализмом, усматривая в раздвоении нечто само по себе злое, враждебное жизни, единой в своей основе. Поэтому рядом с Белобогом и Чернобогом появляется еще одно божество Троян, загадочное, как все славянские божества. Трояна сопоставляют или даже отождествляют с другим славянским божеством Триглавом, так что имя Троян очевидно свидетельствует о триедином существе этого бога. Трояна соотносят также с иранским божеством Траэтаной, победителем злого дракона. Таким образом триединство для славянского гения не означает примирения между светом и тьмой. Свет торжествует над тьмой, ибо свет — это созидательное триединство, а тьма ординарна, одинока в своем бессмысленном хаотическом приумножении. Светоносная икона Андрея Рублева свидетельствует о том, с какой радостной готовностью воспринял и запечатлел славянский гений православную Троицу, будучи подготовлен к ее восприятию родным языком и якобы языческим именем «Троян». В исконно славянском имени Даждь-бога явственно слышится православная молитва «Отче наш»: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь». В имени «Сварог» угадывается «Саваоф». Имя «Хоре» воспринимается как аббревиатура имени «Христос». Традиционная академическая лингвистика воздерживается от подобных сопоставлений, но язык живет своей жизнью; он не только сообщает, но и возвещает, пророчествует. Трудно даже вообразить себе, чтобы кто-нибудь сопоставил непреклонного аскета, пустынника Иоанна Предтечу с веселым богом плодородия и чувственной любви, а русский язык это делает, сочетая обоих в едином образе Ивана Купалы, без которого невозможно представить себе русскую культуру. В своем сказочном преломлении этот образ предстает перед нами Иваном-дураком, давним символом русского человека, подтверждающим слова апостола Павла: «…немудрое Божие премудрее человеков, немощное Божие сильнее человеков» (Кор. 1, 1,25). Святая Параскева Пятница, предвосхищенная языческим божеством Макошь или Мокошь, преображает своим участием благолепную повседневность народной жизни и выступает как таинственная сподвижница святого князя Александра Невского. Отсюда видно значение имени для мифа. Собственно, в славянской мифологии имя и есть миф, проигрывающий в подробном, «прозаическом» пересказе. Достаточно сказать «Стрибог», «Даждьбог» или «Купала», чтобы внутреннему созерцанию явился вещий образ. Славянская мифология наряду с другими мифологиями, но при этом, быть может, как никакая другая, подтверждает вывод А.Ф. Лосева: «Миф есть имя». («Из ранних произведений», с.579). Под разными именами почиталось на Руси единое Божественное начало, а в звуках этих имен угадывалось истинное Божье имя.

«Что в имени тебе моем?»» — спрашивает Пушкин, но из его же стихотворения явствует: мое имя есть я сам. Имя — им я, я по отношению к другим «я», к Богу и даже ко мне самому. Мое имя есть миф, которым, в котором я живу и который определяет мою жизнь. Через мое имя печется обо мне мой ангел, святой, имя которого я ношу и чье житие так или иначе влияет на мою. жизнь. Я обращаюсь к другому, называя его по имени так же, как другой называет по имени меня. Таким образом, в имени «я» совпадает с «ты». Славянская мифология имен позволяла обратиться ко всему в мире или ко всему миру на «ты», так что обособленное «я» как бы исчезало в «ты». Этот пантеизм второго лица предвосхитил позднейшую православную соборность. Этим «ты» снимается гибельное одиночество человека в мире, хорошо знакомое западной культуре, ужасавшее, например, Паскаля, с его мифом о мыслящем тростнике. Ища своих корней, каждый из нас ищет самого себя, то есть, свое «ты» во времени, там, где оно соприкасается с вечностью. Углубляясь в свое происхождение, мы не находим ничего, кроме имен, но не забудем, что, произнося каждое из них, мы говорим: «Мир — это Ты…»

В.Микушевич

Индоевропейские языки, к которым принадлежат и наречия славянские — это видоизменения одного древнейшего языка. Племя, которое говорило на этом языке, называло себя ариями и от него произошли народы, населяющие почти всю Европу и значительную часть Азии. В отличие от греческой мифологии, славянская мифология, как жизнь богов, осталась неописанной. Древнерусские авторы обращались к той аудитории, которая сама была полна языческих действий и не требовала их описаний. Средневековые авторы, следующие традициям древнехристианских отцов церкви, высмеивали, а не описывали язычество. В XV–XVII вв. славянские историки уже преодолели пренебрежение своих предшественников к мифологическим представлениям предков и стали собирать письменные и этнографические данные о языческих богах и деталях культа. Наиболее древние неперсонифицированные боги славян — Род и Рожаницы. Идея женского начала воплотилась в древней матриархальной вере в двух Рожаниц, дающих жизнь всему живому. Затем матриархальная идея уступила место единовластному патриархальному Роду. Позже они персонифицировались, получили имена собственные. Сварог (от древнеиндийского «сварга» — небо) — мужское воплощение Рода. Это — отец-Небо, родоначальник всех богов, прабог. Сын Неба, Солнце — Дажьбог. Другой сын Сварога, Огонь-молния — Перун-Сварожич. В Дальнейшем это божество распалось на отдельные божества: бог огня — Сварожич, молнии — Перун, ветра — Стрибог и т. д. Но далеко не всегда известны функции некоторых славянских богов, степень распространенности их культов. Лингвисты крайне противоречиво толкуют этимологию и семантику их имен. Необходимо также учитывать, что с эволюцией функций того или иного божественного образа, божество с определенным именем или мельчает с веками, теряя свои функции, постепенно сходит на нет, или же, наоборот, сохраняя свое прежнее имя, «отбирает» функции других богов, становится многозначительным, выдвигается на видное место в пантеоне. Кроме того, при переселении народов, скрещивании племен происходит слияние сходных культов, замена имен божеств или увеличение количеств имен у одного и того же божества.

АВСЕНЬ (Овсень, Говсень, Усень, Баусень, Таусень) — божество, возжигающее солнечное колесо и дарующее свет миру (т. е. приводящее с собой утро дня или утро года (весну). Авсень открывает путь новому лету (новому году), несет из райских стран щедрые дары плодородия, и как определено божественным судом — так и распределяет их между смертными: одним дает много, с избытком, а других лишает и самого необходимого. В восточнославянской мифологии Авсень — персонаж, связанный с Новым годом или Рождеством (старо-русское «оусинь», то есть «синеватый» и «просинец» — название декабря и/или января). Имя Усень встречается уже в документах XVII века.

БЕЛБОГ — хранитель и податель добра, удачи, справедливости, счастья. Белбог и Чернобог — божества дневного света и тьмы, добра и зла. Оба божества участвуют в творческой деятельности природы: темное, как представитель помрачающих небо и замыкающих дожди облачных демонов, и светлое, как громитель туч, низводящий на землю дождевые потоки и просветляющий солнце. Первоначально Белбог тождествен Святовиту, в дальнейшем с именем Белбога, по преимуществу, сочетается понятие света-солнца. Древний ваятель сделал статую Белбога, изображавшую сурового мужчину с куском железа в правой руке. Славянам издревле был известен подобный (испытание железом) способ восстановления справедливости. Подозреваемому в каком-либо проступке давали в руки раскаленный кусок железа и велели с ним пройти шагов десять. И того, чья рука оставалась невредимой, признавали правым.

БЕЛУН — божество, сочетающее в себе черты бога-солнца и бога-громовника. Как первый прогоняет ночь, так последний — темные тучи. Представляется старцем с длинною белою бородою, в белой одежде и с посохом в руках; он является только днем и путников, заблудившихся в дремучем лесу, выводит на настоящую дороту; есть поговорка: «темно в лесу без Белуна». Его почитают подателем богатства и плодородия. Во время жатвы Белун присутствует на нивах и помогает жнецам в их работе. Чаще всего он показывается в колосистой ржи, с сумою денег на носу, манит какого-нибудь бедняка рукою и просит утереть себе нос; когда тот исполнит его просьбу, то из сумы посыплются деньги, а Белун исчезнет. «За могильною горою стоит белая избушка Белуна. Белун — старик добрый. С рассветом рано отправлялся Белун в поле. Высокий, весь белый, ходил он все утро по росистой меже, охранял каждый колос. В полдень шел Белун на пчельник, а когда спадала жара, опять возвращался на поле. Только вечером поздно приходил Белун в свою избушку» (А.М. Ремизов. «К Морю-Океану»).