Значительная часть польско-латинских стихотворений Симеона принадлежит к схолостической «ученой поэзии» (poesiae doctae). Успешно осваивая роль «толкователя всей школьной учености», каким, по утверждению Лаврентия Корвина и других авторитетных теоретиков литературы XV—XVII вв., должен быть настоящий поэт [8] , Симеон, кажется, не обошел своим вниманием ни одного предмета, изучавшегося тогда в академических классах. В данной связи особо примечательно его стихотворение «Siedm nauk wyzwalonych» («Семь свободных наук»), где кратко характеризуется каждая школьная дисциплина, как входящая в гуманитарный «тривиум» (грамматика, диалектика, риторика), так и в естественно-научный «квадривиум» (арифметика, геометрия, астрология, музыка). При этом диалектика названа «матерью всех наук» [9] . Большое внимание молодой поэт уделял астролого-астрономической тематике, которая нашла отражение в таких его произведениях, как «Siedmiu planet znaki i ich operatie nastepuja» («Знаки семи планет и характер их воздействия»), «Miesieci 12 nastepuja» («Следуют 12 месяцев»), «4 przemagajace complexie», («4 преобладающих темперамента») и др. Названные произведения принадлежат к весьма экзотическим для современного читателя жанрам — zodiacum, horoscopium (поэтическое предсказание по небесным светилам и явлениям), или, скажем,— genethliacon (стихотворный отклик на рождение человека с нередко астрологически «обоснованным» прогнозом на будущее). Генетлиакональными являются, например, стихотворное «Благоприветствование царю Алексею Михайловичу по случаю рождения царевича Симеона» (1665), включающее «Беседу со планиты», и позднейшие «Вирши на рождение царевича Петра Алексеевича» (1672), написанные совместно с Епифанием Греком (Славинецким).

В этих «Виршах», между прочим, говорится:

Особую тематическую группу составляют ранние стихи Симеона Полоцкого, посвященные вопросам природоведения. Сюда прежде всего относятся эпиграммы «4 cze'sci dnia» («4 части дня», позднее переработано под заглавием «День и нощь»), «О czterech cze'sci rocu pogody) («О четырех временах года), «4 zywioly y skutki onych» («4 стихии и их действия», поздний вариант— «Стихии четыре»), «Nowoznaleziona rzeczy» («Новооткрытия»). Дальнейшее развитие природоведческая тематика получит в церковнославянской поэзии Симеона, широко представленной в сборнике «Вертоград многоцветный».

Вполне самостоятельный раздел «ученой поэзии» Симеона образуют стихотворения с философско-богословским содержанием: «Aenigma» («Загадка»), «Sokrates» («Сократ»), «3 prawa...» («3 права...»), «Czisto'sci str'oz'ow 6» («Чистоты стражей 6»), «Triumph cierpliwo'sci...» («Триумф терпения...»), «Fiat mihi secundum verbum tuum» («Да последую слову твоему») и ряд других. Это и не удивительно, ибо в системе средневековой схоластики богословию принадлежало самое почетное место. Однако в центре внимания ученого поэта неизменно стоял Человек, вопросы его природы, его воспитания и обучения. В эпиграмме «Widok zywota ludskiego» («Картина человеческой жизни») излагается схема деления человеческой жизни на пять шестнадцатилетних периодов, и по каждому периоду дается практическое наставление: чем следует заниматься, о чем думать, к чему стремиться. Желавший воспользоваться этими рекомендациями получал универсальную программу действий — от первых шагов до смертного часа. Развернутая эпиграмма «Poczatkowi zabiegaj» («Старайся пресечь вначале») содержит подкрепленное примерами и сравнениями рассуждение о необходимости самого серьезного отношения к изначальному обучению и воспитанию детей. Естественно, важнейшими тут оказываются проблемы нравственности, этики поведения. Они же становятся ведущей темой стихотворений типа «Nobilitas гага» («Благородство редкостно»), «Parentibus par gratia reddi nequit» («Родителям равной любовью плати, негодник»), «Na leniwca» («На лентяя»), «Na pijanice» («На пьяницу»), «Na grzesznika» («На грешника») и прочих. Их особенностью является некоторая абстрагированность в трактовке поэтом этического идеала. Со временем, когда основным объектом дидактики Симеона сделаются царственные ученики, этот идеал конкретизируется по принципу сословной иерархии и для самой высокой ее ступени будет выражен в духе идеологии просвещенного абсолютизма.

Школьная поэтика XVII века допускала использование для передачи «серьезных» идей шутливого тона, замысловато-забавных форм. Главное, чтобы проповедуемые идеи доходили до сознания читателя («sic movere et delectare, ut docere» — «увлечь и усладить так, чтобы научить»). И Симеон охотно использовал шутку, шутливую притчу, решая дидактические задачи. Сравним стихотворения «Trudno wszystkim ugodzi'c» («Трудно всем угодить»), «Pieszczota dziatek» («Ласкание детей»), «Wzgarda godno'sci i czci pragnienie» («Презрение достоинства и почета желание»). Обращался он также к стихотворным курьезам, составляя вирши-палиндромы или «перевертыши («Cancer» — «Рак», вирши-асиндетоны, основанные на накоплении многих значений ключевого слова («Homo» — «Человек») и т. п. Правда, в ранней польско-латинской и, в целом, в ученой поэзии Симеона изысканные формы представлены весьма слабо. Что же касается ее стиля, то можно сказать, что он неровный: некоторые ученические стихотворные произведения написаны поэтом в совершенно классицистическом духе, таковы — «4 'swiata wieku» («4 эпохи»), «О czterech cze'sci rocu pogody» («О четырех временах года»), «8 dziw'ow 'swiata» («8 чудес света») или «Rzemiosla zrzedne, a uczciwe» («Ремесла строптивы, но достойны уважения»). Между тем к традиционной барочной образности приближаются польские эпитафии Симеона. И уже подлинный образчик барокко являет стихотворение «Czasu odmiana y r'ozno's'c» «Переменчивость и многообразие времени», где в символико-аллегорических подробностях обрисован «воз (точнее, тележный поезд) жизни», а античные мифологические персонажи сведены с библейскими и с героями средневековых рыцарских романов. С названным стихотворением тематически перекликается меньшее по объему и потому не столь перегруженное аллегориями «Odmiany wszech rzeczy ludzkich» («Перемены всех дел человеческих»). Высказываемые здесь мысли о «желанности мира» среди непрекращающихся войн, которые усугубляют всесокрушающее действие времени, созвучны настроениям многих барочных писателей XVII в.

Когда сегодня говорят о Симеоне-сатирике, обычно вспоминают его стихи «Монах» и «Купедтво» из «Вертограда многоцветного», хотя еще в Белоруссии им был написан ряд стихотворений сатирического содержания с совершенно конкретной направленностью. Это — антишведские политико-сатирические поэмы «Kr'ol szwedzki oficer'ow swych szuka...» («Король шведский офицеров своих ищет...») и «Desperatia kr'ola szwedzkiego» («Отчаяние шведского короля»), затрагивающие события польско-шведской и русско-шведской — I Северной войны (1655— 1660), а также — «Виншоване именин пресвешченному... Амфиногену Крыжановскому (...)» и «Стихи утешные к лицу единому». Ирония «Стихов утешных...» не имеет, однако же, откровенно сатирической окраски, поскольку обращена автором на самого себя:

«Виншоване...» адресовано определенному лицу, выдававшему себя за епископа, «странствующему монаху» Амфиногену Крыжановскому, слишком рьяно погнавшемуся за мирской славой и забывшему о своих главных — пастырских — обязанностях. Амфиноген был давним недругом Петра Могилы, писал на него жалобы [11] , о чем не мог не знать и также не учитывать этого Симеон, выпускник Могилянской коллегии. В сатире на зарвавшегося «епископа» он достигает подлинного комического эффекта, выстраивая длинный перечень вымышленных почетных титулов («санов»), которые будто бы снискал себе Амфиноген в иных землях и вероисповеданиях: епископ «в земле Корельской», архимандрит Назарейский, протосингел Галилейский, пробст Кролевецкий, опат Римский, апостол Немецкий и т. п. После высказанного затем иронического замечания о «святости» жизни Крыжановского, особо язвительно звучит концовка послания к нему:

Большой интерес вызывают антишведские сатиры Симеона. Обе поэмы тематически, по своему основному сюжетному замыслу восходят к популярному во второй половине XVII в. в Речи Посполитой (и на ее «восточных кресах») циклу «Lamentownej Dumy» — своеобразным сатирическим плачем шведского короля Карла X Густава: на каждую его мольбу о помощи, обращенную к кому-либо из своих офицеров или союзников, с их стороны следует непременно негативный ответ. Причем ответы раздаются в основном из «царства мертвых» или, в лучшем случае, из-за тюремной решетки.