Там уже царило несвойственное этому времени суток оживление. У каптёрки толпа – человек десять-двенадцать. Ребята радостные, счастливые. Кто-то ещё в «каликах»; кто-то уже надел брюки, ботинки; кто-то полностью облачился в парадное обмундирование; многие требуют шинели и чемоданы. Каптёр – таджик Хуршиджон – сосредоточенно, но как-то очень уж вяло выдавал вещи. Наверное, злился на то, что остаётся в армии ещё на полгода. Иногда всё-таки отвечал на вопросы да отстранённо, между делом, поругивался:

– Вася, эй, Вася, никто её не трогал, твоя шинель! Висела рядом с другими! А что хуже начёсана, так ты сам виноват… Серый, отстань! Каблук точил? Теперь, если придёт старшина, сам отвечать будешь…

И только дневальный по батарее с сонным унылым лицом молча топтался у тумбочки прямо напротив входной двери на этаж.

Санька вместе с радостной толпой «дембелей», получив одежду и чемодан, пошёл одеваться в бытовку. Там некоторые из ребят приводили в окончательный порядок свою амуницию. Кто-то подглаживал утюжком шапку, натянув её на специальную колодку; кто-то как следует наводил стрелки на брюках; кто-то поправлял начёс на шинели – работа кипела. Каждому хотелось выглядеть достойно. Каждого ждали дома и мечтали увидеть образцового солдата Советской Армии, а не какого-нибудь забулдыгу.

У Саньки было всё готово. Одевшись, он сидел в уголке бытовки, чемодан у ног. Скоро последует команда на построение. А потом двум батареям будут объявлять «подъём». И будет последнее прощание с расположением, с ребятами, которые остаются дослуживать свои сроки, вообще с армейской жизнью. Долгие месяцы больше всего на свете Санька жаждал этого прощального момента. Но теперь ему сделалось невыносимо грустно. Вот сейчас, через несколько минут, они расстанутся навсегда. Два года вместе варились в армейском котле, два года бок о бок несли службу, бывали на учениях, сдавали проверки, ходили в караулы, и вдруг – всё! Разъедутся по разным уголкам огромной страны и больше никогда не увидятся. Никогда…

Но что-то церемония прощания задерживалась.

В бытовку вошли два «дембеля» – старшины: Игорь Бардин со Львовщины – заместитель командира взвода управления; и Серёга Кононов из Орла – заместитель командира первого огневого взвода. Красавцы парни! В начёсанных шинелях слегка похожи на медвежат. Наглаженные, накремленные шапки держатся на самых макушках. Глаза горят.

– Прикинь, Санёк, офицеры говорят, что построения не будет!

– Не дают даже попрощаться, уроды!

– Как это? – Санька непонимающе вращал глазами. – А как же традиции, там всё такое?

– Не знаю, – зло бросил Серёга.

– Козлы! – сердился Игорь. – Новая метла по-новому метёт. Вроде новый командир дивизиона запретил ночные подъёмы. Эх, то ли дело был Шеремет Владимир Дмитриевич! Тот бы такого не допустил. А этот так… барахло.

– Да, – согласился Санька. – Говорили, что Шеремет куда-то в Сибирь заменяется?

– А я слыхал, домой, на Украину, – вставил Кононов. И тут же зло добавил: – Да нам теперь не всё равно?!

Все, кто был в бытовке, соглашаясь, закивали. В этот момент дневальный прокричал:

– Дежурный по батарее, на выход!

– Ага, принесло кого-то, – поднимаясь со стула, нервно молвил грузин Онисе Джанелидзе. – Не дай боже старшина.

– Тьфу на тебя!

– Вот тянут за язык!

– Помолчал бы, – раздалось сразу несколько голосов.

А дневальный уже командовал:

– «Дембелям» строиться!

Народ в бытовке засуетился, завздыхал, потянулся в коридор. На ходу кто-то из парней бурчал:

– Я сейчас этому дневальному нос откушу, крыса полосатая. Хоть бы как-то по-другому сказал. Теперь мы уедем, а это мурло будет перед всеми хвастаться, что «дембелей» строил.

– Да ладно, хватит.

– И не надоело?

– Не боишься, что до Нового года оставят? – понеслось со всех сторон.

И только в коридоре все разом затихли.

По начищенной до блеска плитке медленно, заложив руки за спину, прохаживался старший прапорщик Мартынюк.

Среднего роста, с самой что ни на есть обыкновенной, заурядной внешностью, но с пронзительным, цепким взглядом серых глаз старшина 4-й батареи одним своим видом вызывал у солдат и сержантов и даже у некоторых младших офицеров если не ужас, то состояние паники уж точно. Никто в подразделении не мог укрыться от его внимательного взгляда; ничто в пределах этажа, на котором жили сразу две батареи, не могло быть для Мартынюка тайным. Он знал обо всём! Ходили даже шуточки, что ему впору возглавлять «особый отдел». Впрочем, шуточки эти произносились шёпотом где-нибудь в самом дальнем углу парка техники или же в окопах на полигоне. А тот, кто их произносил, тут же сто раз оглядывался по сторонам и жалел о том, что разболтался. Старался свою же шутку разбавить другой шуткой, чтобы всё выглядело как можно безобиднее. Потому что никто и никогда не был уверен в том, что его пусть и шальные слова уже назавтра не станут достоянием слуха старшины. И кто знает, как он их воспримет и поймёт?

У Мартынюка не было явных стукачей. Нет, не было. Всё оказывалось намного страшнее. Каждый человек, сам того не осознавая, мог проболтаться ему о чём угодно. Старшина просто-напросто умел задавать вопросы и слушать ответы и делать правильные для себя выводы. О, этот хитрый лис! Свои разговоры, нет, выступления, речи перед личным составом батареи он произносил мастерски, необыкновенно тонко, почти виртуозно. Никогда не кричал. И всякое рядовое событие, будь то поход в столовую или же, к примеру, в баню, обставлял и окружал невероятной рациональностью и в то же время помпезностью и глубоким пафосом. Отчего посещение бани представлялось солдатам чем-то схожим с полётом на Луну.