Ван Гог. Самоубитый обществом
Документальное
:критика
,биографии и мемуары
,публицистика
.Образование и наука
:психология
,философия
.Прочее
:газеты и журналы
.
2016 г.
Эксцентричное эссе Антонена Арто о великом художнике, приговоренном обществом к самоубийству.
Как справедливо отмечает переводчик книги Сергей Дубин, из обширного наследия Арто в России широко известен лишь сборник «Театр и его двойник». Другие философские и теоретические тексты, стихи, романы, киносценарии, наконец, его актерская и режиссерская деятельность остаются предметом изучения специалистов. Это камерное издание — попытка представить выдающегося новатора культуры XX века с неожиданной стороны.
Написанный за год до смерти набросок Арто не претендует на цельность и объективность: он здесь скорее поэт, чем критик. Его пронзительные слова и интонации мимикрируют под «схваченные судорогами» вангоговские образы, а рубленый слог созвучен их лаконичности:
Подсвечник на сиденье,
плетеное кресло с книгой,
и драма готова.
«Какой художник», — пишет Арто, — отважился бы, подобно Ван Гогу, взяться за сюжет столь обезоруживающей простоты?»
Проведя, как и Ван Гог, много лет в психиатрических больницах, Арто видел в нем свое альтер эго. Со всей страстью обрушивается он на психиатрию как на институт карающей и убивающей власти: «лишая ума», она лишает личности и жизни. В этом сугубо лирическом тексте Арто не только воспевает безумство гения, но и предвосхищает идеи, которые позднее лягут в основу знаменитой «Истории безумия» Мишеля Фуко.
Как справедливо отмечает переводчик книги Сергей Дубин, из обширного наследия Арто в России широко известен лишь сборник «Театр и его двойник». Другие философские и теоретические тексты, стихи, романы, киносценарии, наконец, его актерская и режиссерская деятельность остаются предметом изучения специалистов. Это камерное издание — попытка представить выдающегося новатора культуры XX века с неожиданной стороны.
Написанный за год до смерти набросок Арто не претендует на цельность и объективность: он здесь скорее поэт, чем критик. Его пронзительные слова и интонации мимикрируют под «схваченные судорогами» вангоговские образы, а рубленый слог созвучен их лаконичности:
Подсвечник на сиденье,
плетеное кресло с книгой,
и драма готова.
«Какой художник», — пишет Арто, — отважился бы, подобно Ван Гогу, взяться за сюжет столь обезоруживающей простоты?»
Проведя, как и Ван Гог, много лет в психиатрических больницах, Арто видел в нем свое альтер эго. Со всей страстью обрушивается он на психиатрию как на институт карающей и убивающей власти: «лишая ума», она лишает личности и жизни. В этом сугубо лирическом тексте Арто не только воспевает безумство гения, но и предвосхищает идеи, которые позднее лягут в основу знаменитой «Истории безумия» Мишеля Фуко.