Она возвращается в круг света от монитора. На экране фракталы складываются в рисунок замерзшего стекла, бесконечная россыпь завитков, знаков и линий. Анна касается клавиш, и скринсейвер исчезает. За ним все еще светится окно браузера. Новые деньги ждут, пока их выберут.

— Милая? Анна?

— Я здесь. А Марта что говорит?

— Марта, разумеется, согласна. Осталось только с тобой договориться.

— Рождество, конечно, хорошо.

— Правда? Что ж, замечательно. Расскажешь мне потом о своих ужасах. Я тебе напишу. Хорошо? Я люблю тебя. Ну, мне пора. Пока.

Анна кладет трубку. В темноте комнаты раздается жалобное мяуканье, Анна встает, идет на кухню, внезапно осознав, что тоже голодна. Открывая холодильник, знает, что зверь у нее за спиной, как тот человек из сна. Она готовит еду им обоим, когда телефон звонит снова, и она возвращается в комнату с тарелками в руках, кот бежит за ней по пятам, как сообщник; свою тарелку и стакан она осторожно ставит на стол, его миску на пол, и берет трубку.

— Сегодня больше никаких советов, спасибо, — начинает она, но уже понимает, что линия не та, слишком чисто для большого расстояния, человек на том конце ближе, чем может быть мать.

— Это я.

— Лоренс… уже поздно.

— Я не могу заснуть.

— Сколько времени?

— Я не знаю. Поздно.

— Это все вино.

— Я знаю. Я знаю, Анна, — говорит он и умолкает.

— Что?

— Поговоришь со мной? Совсем недолго. Пока я не начну засыпать.

— Сам знаешь, что поговорю. — Она знает, что он знает. И всегда будет знать, но даже не знает, почему.

— Ох, спасибо. Как хорошо. Ты очень добрая. Ну? Ты спала? Я тебя разбудил?

— Нет, еще не спала.

— Что ты делала?

— Разговаривала с матерью. — Она бродит по комнате. Сон улетучился, в голове проясняется. Ночная птица.

— Ева приехала?

— Нет, слава богу.

— О да. Я звонил, было занято. Ты знаешь, она мне всегда нравилась.

— Забавно, она только что сказала то же самое о тебе.

— Неужели? Как мило с ее стороны. Так. И что ты делаешь теперь?

— Исследую холодильник.

— Так поздно.

— Для Бирмы.

— Счастливчик Бирма.

— Вообще-то я еще работаю. — Она прислоняется к стеклу, неуверенно расслабляется. Плечи мерзнут. Иногда по ночам — обычно по ночам — Лоренс бывает самим собой. Иногда нет. Дождь все стучит, стучит за окном.

— Ты слишком много работаешь.

— Все так говорят.

— И ты знаешь, что еще говорят.

— Что?

— Сплошь работа и никаких развлечений.

— Я развлекаюсь.

— Ну конечно. Над чем ты работаешь?

— Ничего особенного.

— Это он?

Она слышит, как меняется его голос. Ее всегда бросает в дрожь, когда природная горячность Лоренса выходит за пределы комфорта. Такое случалось и прежде, столько раз — не сосчитать. Проще всего повесить трубку, оставить его наедине с собой, проще всего. Но она здесь. Слушает.

Лоренс думает, это потому, что она все еще любит его. Он никогда не говорил, но она знает.

А она никогда не говорила ему, что, как бы ни любила его — в разное время по-разному, — все перевешивало сознание вины. Никогда не хватало времени объяснять.

Годы прошли с тех пор, как Лоренса из-за жалоб вынудили уйти на пенсию. Анна вспоминает, как ее вызвали пред светлые очи Совета. Вспоминает облегчение от того, что не она совершила ошибку. Она пыталась объяснить его запои, перепады настроения, и они все это уже знали. Она сказала, что чувствует, как Лоренс теряет самоуважение, и они кивнули и подняли глаза от экранов, будто знали и это.

И все это было правдой. В Налоговой о Лоренсе знали почти все. Но Анна не может вспомнить, почему не солгала. Это же было нетрудно. Вместо этого вспоминает свою убежденность, веру в то, что поступает правильно. Ради достоинства Лоренса и ради клиентов. Ради Налоговой и ради себя. Она делала то, чему научил ее Лоренс: собирала все факты.

Трусость, подумала она. Это была трусость — не солгать.

— Это он? — снова говорит он. — Ты занимаешься Джоном Лоу?

— Да.

— Ты знаешь, я почти ревную.

— Не стоит.

— А-а. Скажешь мне, когда будет пора, ладно? — Голос его становится густым, капризным. — Ты знаешь, я ему никогда не доверял.

— В прошлый раз он тебе вроде был вполне симпатичен. Ты сказал, что надо его отпустить.

— Лучше так и сделать. Поэтому я, собственно, и позвонил. Анна, я считаю, ты слишком уперлась в это дело. Будет очевидно лучше, если ты его отпустишь…