Именно из-за Анны это путешествие откладывалось. Когда наконец стало возможным отправиться за восточную границу, Анна заболела. «Я должна побывать на его могиле. Подожди, Ника, я поправлюсь. Мы поедем с тобой, как только ко мне вернутся силы»…

Теперь Вероника едет одна. Она везет с собой не только гильзу, но и проклятия памяти, заставляющие ее помнить также то, что хранила чужая память. Столько картин, столько обрывков, столько слов. Не впервые она ловит себя на мысли, что после нее уже больше ни к кому эта память не перейдет. Эстафета заканчивается. Она прекрасно знает, что память – это не факты, а прикосновение чьей-то руки, один взгляд, отрывок мелодии, а также мучительное ощущение чьего-то отсутствия.

Поезд со вздохом облегчения вырывается из челюстей туннеля. В купе проникает неясный свет хмурого дня. Поезд ускоряет свой бег, и поток воздуха размазывает по оконному стеклу капли дождя, свивает их в длинные косы, которые начинаются где-то в верхней части окна и наискосок сползают вниз, как раз к тому месту, где в стекле отражается лицо Вероники. Укутавшись в шаль, концы которой словно стекают на толстую шерстяную юбку, Вероника скользит взглядом по раскисшим полям, мелькающим за окном. Это взгляд человека, который находится сейчас совсем в другом времени и в другом месте.

В противоположном углу купе она замечает пассажира. Ноги в носках он удобно положил на сиденье напротив. Остатки волос на его голове зачесаны вперед. Низко нависшие светлые брови словно пытаются скрыть внимательный взгляд его серых глаз. В руках он держит газету, но не читает ее. Его глаза по-прежнему следят за этой седой женщиной, словно по ее виду и поведению он пытается угадать, кто она такая и куда едет. У нее все еще молодые глаза, хотя этой женщине, видимо, уже около шестидесяти. Может, меньше? А может, больше? Короткая стрижка. Плечи укутаны в черную длинную шаль. Пассажиру виден ее профиль на фоне залитого дождем окна. Он наблюдает, как женщина берет лежащую рядом с ней сумку, вынимает из нее фотоаппарат и кладет его на столик у окна. Потом вынимает довольно объемистую записную книжку с ежедневным рубрикатором, перелистывает странички. Книжка, должно быть, очень старая, вся в пятнах, исписана химическим карандашом, углы некоторых страничек загнуты. Вероника кладет книжку на колени, на минуту прикрывает ее ладонью, будто прикасается к чему-то живому. Когда она надевает очки и открывает книжку, ее губы, без единого следа помады, шевелятся, словно в беззвучной молитве. Вероника производит впечатление человека, мысленно ведущего какую-то нескончаемую беседу. Она будто ждет, что прозвучит некий голос, который раскроет тайну времени, давно минувшего, но все-таки так и оставшегося незавершенным…

Вероника поправляет очки и вглядывается в пожелтевшие странички с загнутыми уголками. Странички жесткие, словно долго лежали на морозе. Книжечка напоминает молитвенник, с которым кто-то не расставался долгие годы. И запах у нее такой же, как у старых вещей. Загнувшиеся уголки и рыжие потеки. Странички густо исписаны мельчайшим почерком. След от карандаша совсем бледный, как воспоминание. Это ежедневник на 1939 год. Вероника может на память повторить запись с каждой странички. Например, вот эту, от 16 ноября: Говорят, объявлена мобилизация в Финляндии и Бельгии. Кормежка все хуже, но хуже всего эта неопределенность. Что с нами здесь будет? И что с родными? Анна и Ника снятся мне каждую ночь. Как они там?

Вероника прикрывает глаза. Ей хочется вспомнить, что же происходило в ее жизни в тот день, 16 ноября? Кажется, они вместе с матерью ехали тогда на подводе; ночь, телега скрипит по проселочной дороге, Вероника закутана в одеяло, какие-то люди должны переправить их на ту сторону реки, ибо по эту сторону были большевики, а по ту сторону была бабушка Буся…

Пассажир из своего угла наблюдает за женщиной, которая, сняв очки, прикрывает глаза и как будто молится. Ему явно любопытно. Кто она такая? Куда едет?

Веронике не нужны очки, чтобы узнать, что написано на каждой из страничек с любой датой. Она помнит все наизусть. Закрывает глаза и видит запись на страничке с датой 23 ноября: Разрешили писать письма домой. Нам выдадут талоны на одно письмо в месяц. Смогу ли я вместить в него всю мою тоску по вас? Вы тут, вы всегда со мной, днем и ночью…

Вероника носит эту записную книжку в специальном саше. Эта хроника стала для нее доказательством того, что прошлое никогда не бывает окончательно минувшим и что можно узнать о чувствах, которые испытывал человек, даже если его уже не существует на свете. Даже post mortem. Теперь она снимает очки, ведь и следующую запись она помнит наизусть. Прикрывая глаза, она старается вспомнить звучание отцовского голоса: Мы живем надеждой, что союзники о нас не забудут. Какая ирония, нас держат в заброшенном монастыре. Здесь еще сохранились следы алтарей. Какой Бог о нас позаботится, если он отовсюду изгнан? У нас отобрали бритвы, лезвия. Я запустил бороду, как все. Смотримся мы как банда разбойников…

Вероника переносит взгляд за окно, но она вовсе не видит волнистой линии леса, мелькающей за окном. Она пытается представить себе, как отец выглядел с бородой. Интересно, смогла бы она узнать его на улице? Наверное, могла бы пройти мимо, даже не оглянувшись. И вдруг мысль о том, что он мог бы для нее оказаться неузнаваемым, подобным другим, пронизывает ее неожиданной болью. Как будто она таким образом утратила связь с этой последней частью его жизни, в которой он был совсем другим, так непохожим на себя самого. Она закрывает глаза и пытается распознать его в толпе среди нескольких сотен пленных, сгрудившихся на нарах в монастыре, из которого изгнали Бога. Может, это и лучше, что она не в состоянии представить его себе как одного из «банды разбойников»? Может, хорошо, что она будет помнить его в другом времени. В тот день у нее на голове был огромный белый бант, чтобы папочка издалека мог увидеть ее на трибуне. Тогда он помахал ей рукой…

Вероника смотрит в залитое дождем окно и вновь не видит проносящихся мимо маленьких станций. Потому что сейчас она в Пшемысле, стоит на трибуне, а оркестр играет и играет… Перед ее глазами то, что уже давно растворилось во мгле забвения, но это воспоминание все еще с ней. Ей не с кем разделить это воспоминание, ведь нет уже больше никого из тех, кто был там тогда, и никто уже не скажет ей, был ли это полковой праздник или парад по случаю Дня независимости… Ведь если это был полковой праздник, то она была бы в платьице, так как праздник этот проходил в конце июня, а если она была в пальтишке, то это значит, что она запомнила картинку праздника 11 ноября.

Приближается строй военных. Офицеры едут верхом. Издалека трудно различить лица верховых и масть коней. Все в цвете сепии, как на старых фотографиях, но ей все видится в том цвете, каким он был тогда, когда ей было девять лет. Слышен звук трубы, по лугу галопом скачут знаменосцы, кони вскидывают головы, хрустят мундштуками, земля стонет под копытами лошадей, величественно катятся орудия, во главе офицеры, во всей своей красе, при полном параде, цвета флажков и околышей яркие, как на открытке, даже орудия блестят на солнце, офицеры с невероятной грацией выполняют команду «на караул», а она смотрит на все это, словно видит фильм, и даже ощущает запах смолы и опилок. К полковому празднику построили трибуну из пахучих сосновых досок, они с матерью стоят на трибуне и видят, как отец подъезжает на своем Визире, поворачивает голову в сторону трибуны и выполняет команду «на караул», клинок блестит на солнце, его конь переставляет ноги как балерина, а за ним следует его орудийный расчет 10-го полка тяжелой артиллерии. Земля дрожит от конского топота, дрожит от грохота катящихся орудий. Приближается следующий орудийный расчет, во главе бравый офицер. Как же его звали? Нет, этого она не помнит, но видит размашистый зигзаг сабли, блеск клинка, о Боже, как прекрасно это войско, все они еще улыбаются, они еще не знают, что их ждет впереди. Кони переходят на рысь, перебирают ногами, словно танцуют, на солнце блестят трубы полкового оркестра. Майор Филипинский вновь проезжает перед трибуной, его Визирь вскидывает голову, отец – как сделал это только что – вновь выполняет «на караул», все повторяется, потому что ей хочется еще раз увидеть его таким, как на цветной открытке, отец снова взметнул саблю, чтобы еще раз отсалютовать, повернув голову в сторону трибуны; Вероника останавливает эту картинку, словно стоп-кадр фильма. И вот ее отец сидит в седле на гнедом коне, он смотрит в сторону трибуны, где стоит командир полка, полковник Бокшчанин, но она хорошо знает, что сейчас отец смотрит на нее. Смотрит и улыбается, наверное, сейчас скажет: «В каком магазине продают таких ангелочков?» – ибо он всегда так говорил, завидев ее…

Эту картину, напоминающую цветную открытку, не в состоянии смыть даже проливной дождь за окном вагона…

Пассажир шуршит газетой, которую он вовсе не читает, но очень хочет произвести впечатление человека, поглощенного своими мыслями. И все-таки ему любопытно, что же послужило причиной того, что лицо женщины у окна вдруг озарилось каким-то внутренним светом.

Вероника мысленно оставляет свой цветной фильм, уже столько раз виденный ею в памяти, надевает очки и возвращается в ноябрь 1939 года. Она низко склоняется над записной книжкой, ибо очередная запись не совсем разборчива: Почки выходят из строя. Вечный холод и эти поверки во дворе. Мочусь с кровью. Только бы выдержать. Выхожу ночью по нескольку раз. Счастье еще, что у меня есть этот полушубок…

Полушубок! Черный, ужасно длинный, на меху, от которого исходил запах пыли. Дедушка говорил, что полушубок этот на медвежьем меху. И по сей день Вероника помнит, что пахло от него мокрой собачьей шерстью. Отец иногда брал полушубок на охоту зимой или на осенние маневры. Укутывал им колени Анны, когда они отправлялись на повозке в усадьбу к семье дядюшки Чижевского, а Нику укрывал им, чтобы во время охоты она не видела, как падают подкошенные дробью зайцы. И каким-то странным образом она помнит, как при прощании, когда отец отправлялся на войну, из-за этого полушубка возник скандал. Анна хотела положить полушубок в его багаж, но отец повесил его обратно на вешалку в передней. Наконец наступил момент расставания. Вероника видит теперь его прощальный взгляд из-под козырька полевой фуражки. Могла ли она предположить, что больше никогда его не увидит, но она помнит этот охвативший ее пронзительный страх, как перед пасхальной исповедью. Отец пытается улыбнуться, но на его лице лежит какая-то тень. Какое-то странное напряжение сквозит во взгляде его глаз, в которых всегда светилась уверенность в себе. Он протягивает к ней руки, но в этой форме, с этим планшетом на боку он кажется ей каким-то неприступным. Вероника видит, как над воротником его полевого мундира нервно ходит кадык, словно отец отчаянно пытается проглотить семечко подсолнуха, застрявшее в горле. Она помнит запах этого мундира, запах одеяла, кожи и папирос «Египетские». Слышит его слова, которые должны бы звучать браво, но этому мешает сдерживаемое волнение: «Я скоро вернусь. Если у меня есть две такие девушки, как вы, то нельзя слишком надолго отлучаться из дома». За его спиной стоит ординарец, толстощекий весельчак Макар, всегда смеявшийся по любому поводу, и только когда Франтишка поручала ему отрубить голову предназначенной для бульона курице, он становился серьезным и осенял себя широким православным крестом. Да, она помнит, что Макар держал тогда в руках чемодан отца. И вот тут появилась бабушка Буся, неся в руках черный полушубок с каракулевым воротником. У Вероники этот полушубок ассоциируется с холодом, с зимой, а ведь сейчас август, дни стоят жаркие, вечера душные, так зачем нужен полушубок? Верно, папа прав, что не хочет его брать: «Я же на войну отправляюсь, а не на охоту». Его мать не обращает внимания на эти протесты. Она окликает ординарца. «Макар, положите это в багаж господина майора! – почти приказывает Буся, а затем, обращаясь к сыну, говорит: – Сентябрь может оказаться холодным, а у тебя, Ендрусь, слабые почки! – и снова произносит вслед удаляющемуся ординарцу: – Не потеряйте, Макар, этот полушубок!» Ординарец щелкает каблуками перед Бусей, как перед командиром, и бросает молодцевато: «Так точно! На войне все может пригодиться!»

И пригодился. Может быть, именно поэтому Буся потом повторяла, что войны ведут мужчины, но именно женщины лечат их раны.

Вероника переворачивает страничку. Там начало декабря. Тогда они уже покинули квартиру в казармах в Пикулицах и прятались в деревне у Франтишки. Туда дошли известия от Буси: дедушка Ники вместе с другими профессорами Ягеллонского университета был арестован немцами и отправлен в Заксенхаузен. Оттуда он не вернулся. А Ника с матерью ходили в сельский костел молиться за жизнь отца. Анна, поддавшись уговорам Франтишки, даже ходила к гадалке. От жены фельдшера она услышала, что над головой майора Филипинского пересеклись потоки недобрых сил, но он не из тех людей, которые сдаются. Может быть, это был как раз тот самый день, когда Анджей записал мелким почерком: Прошусь в лазарет. Мне надо выжить. Человек живет не только ради себя. На всякий случай я передал адрес Анны и мамы поручику С.

Поручик С. Да, когда Вероника с ним познакомилась, он был уже полковником С. Полковник Ярослав Селим. Вероника прикрывает глаза и видит лицо мужчины, опаленного войной. У Ярослава был настолько сосредоточенный взгляд, что казалось, будто именно в этот момент он готовится выстрелить из винтовки в какую-то цель. На любого человека он смотрел как на противника, будто размышлял, насколько тот сильнее его и успеет ли он попасть ему в лоб прежде, чем сам получит пулю. Да, это был взгляд снайпера, который оценивает, надо ли нажать на спуск сейчас или можно чуть повременить. Должно было пройти немало времени, прежде чем они – Анна, Буся и Вероника – поняли, что этот человек уцелел в аду, в который он не собирается возвращаться, и при этом должен еще расплатиться по своим долгам. Именно таким он явился к ним в Кракове в 1945 году. Она помнит эту первую встречу: он стоял на пороге их квартиры и прежде, чем что-либо сказать, внимательно изучал ее, глядя из-под козырька полевой фуражки с «вороной» над козырьком, как будто сравнивая ее лицо с тем образом, какой запечатлелся в его памяти: «Барышня Ника? Простите, Вероника… Вы стали взрослой и красивой девушкой». Прежде чем увидеть ее наяву, он увидел ее на фотографии. От него Вероника услышала, что говорил ее отец, о чем он думал, узнала, что он делал записи в своей записной книжке: «Господин майор все время беспокоился, как там его девушки. Все время о вас говорил, так что и мне спустя какое-то время стало казаться, что знаю и жену его, и дочь, словно я когда-то на самом деле вас видел».

Он явился посланцем из того времени, которое Анна навсегда для себя определила как время post mortem. Он был единственным человеком, кто мог им хоть что-то сказать об Анджее. О живом Анджее. Это именно ему майор Филипинский показал фотографии Анны и Вероники, это ему майор дал адрес своей матери в Кракове, ему оставил свой портсигар, когда собрался отправиться в лазарет. В записной книжке он фигурирует как поручик С. А в их жизни он появился как полковник Ярослав Селим. Посланец из тех мест, из которых живым никто не вернулся. Этот человек теперь тоже живет лишь в ее памяти. У Вероники нет даже его фотографии. Он вошел в жизнь трех женщин так же неожиданно, как и вышел из нее. Кроме памяти о нем, сохранился единственный след. Для нее ценный, как наконечник дротика тысячелетней давности, найденный в раскопках…

Пассажир видит, как женщина, отвернувшись от окна и как будто что-то неожиданно вспомнив, берет свою большую кожаную сумку с коваными накладками и из ее внутренних кармашков вынимает нечто, что может уместиться в ладони. Она разворачивает бумагу. Своими длинными пальцами она осторожно ставит этот таинственный предмет на столик рядом с фотоаппаратом. Пассажир внимательно вглядывается, но издалека ему трудно понять, что это за предмет. Какой-то кулон из латуни? Деталь фотоаппарата? Амулет?

Это гильза от патрона. Если взглянуть на ее основание, то вокруг капсюля, где осталось углубление от бойка пистолета «вальтер», можно увидеть фабричный знак: «Геко, калибр 7.62». Гильза стоит рядом с фотоаппаратом. Она слегка подрагивает в такт вибрации вагона поезда. Вероника какое-то время смотрит на гильзу, и вдруг из глубин ее памяти вновь всплывает лицо Ярослава. Он чем-то взволнован, с трудом берет себя в руки, после чего в поисках какого-то окончательного аргумента во время возникшей горячей дискуссии вынимает нечто из кармана мундира и держит на ладони. Это гильза. Та гильза, которая сейчас незаметно приближается к краю столика вместе с вздрагиваниями мчащегося поезда. «Стреляли из пистолета «вальтер», – говорит он тоном командира, который не приемлет никаких возражений. – Именно так выглядит гильза патрона от пистолета фирмы «Геко», калибр 7.62! Это боезаряд немецкого производства!» – «Откуда она у вас?» – в недоумении спрашивает мать, протягивая руку за гильзой, но он не ответил на вопрос, лишь положил гильзу на вытянутую ладонь Анны, скупым кивком головы поклонился и вышел из комнаты. И тогда мать сказала: «Странный человек». – «Что значит странный?» – спросила Вероника, а Анна, пожав плечами, как-то нерешительно ответила: «Он какой-то… двойной». Она тогда не смогла объяснить, что имела в виду, а Юр моментально этим воспользовался: «Да, как хорошо сказано – двойной, ведь этот полковник, думается мне, продался русским с потрохами».

Господи, никто из них тогда и знать не мог, что именно Юр станет тем, кто выдаст его, обрекая на смерть. И что это произойдет именно тогда, когда Ярослав наконец сбросит с себя ту скорлупу, в которой он поначалу пытался укрыться, и когда они поймут, что настоящий героизм заключается в том, чтобы победить врага, которого ты уже впустил внутрь себя.

Вероника смотрит в окно, но вновь она видит лишь то, что ей хочется помнить: как Ярослав смотрит на ее мать, как Анна старается не видеть в нем мужчину и как старается сделать все для того, чтобы мир забыл, что она – молодая женщина, и как однажды она, Вероника, поразила свою мать собственным открытием, что все усилия Анны, которая очень старалась относиться к Ярославу не как к мужчине, оказались тщетными: «Мама, да ведь он влюблен в тебя!»